Публикации    |   

Kill Балабанов!по поводу «Груза 200»

Размышления психиатра по поводу «Груза 200»

Допустим, мы с вами собираемся анализировать вовсе не кино. Скажем, мы  хотим проверить действие нового лекарственного препарата, в инструкции к которому указано, что от него люди становятся выше. Мы можем с вами, например, отобрать в качестве испытуемых 13-летних подростков. Мы измеряем их рост и даем им лекарства по схеме, указанной в инструкции. Два года спустя мы снова собираем тех же детей, теперь уже ставших 15-летними, и проводим те же самые измерения роста. Несомненно, что дети за эти 2 года стали выше. Мы с вами, совершенно не кривя душой, можем написать – лекарство действует нормально…

Читающий понимает, разумеется, что такой вывод, мягко выражаясь, бездоказателен, т.к. в своем теоретическом эксперименте мы не учли естественных законов взросления.

В психологии такого рода выводы называют нарушением внутренней валидности: мы, делая вывод, не учли важного для данного исследования влияния других (в данном случае – очевидных) факторов, хотя учитывать эти факторы мы были обязаны.

Однако, если вы внимательно читали условия теоретического эксперимента, то вам наверняка почудилось в них что-то неуловимо знакомое. И это неудивительно. Принцип нарушения внутренней валидности стал одним из главных движущих принципов нашей жизни. На нем, например,  построена любая реклама (реклама лекарственных препаратов – в частности и в особенности – но это тема для специального разговора), независимо от того это реклама товаров или политический «пиар».

На чем основаны такого рода нарушения внутренней валидности? Да на наших ожиданиях. Например, человек маленького роста так сильно хочет стать выше, что, увидев рекламный ролик о 13-летних детях, которые становятся «под воздействием лекарства» выше к 15-ти годам, он просто не замечает очевидной бездоказательности этого утверждения. Он слышит только ключевой для него слоган «они стали выше», не замечая ни очевидной издевки такого рода эксперимента, ни скрытых чуть глубже, но все же очевидно возможных, побочных действий того же препарата для повышения роста.

Что же произойдет с этим гипотетическим человеком дальше? А дальше препарат… ему поможет. Скорее всего, ему будет казаться, что он заметно растет, хотя линейка ростомера не будет показывать никаких изменений. Потом он разочаруется и будет, внимательно глядя на рекламу, искать следующий препарат.  Сработает другой эффект, который в экспериментальной психологии получил название «самореализующегося пророчества».

Роль самореализующихся пророчеств в нашей жизни важна невероятно. Они, порой, всю нашу жизнь и определяют. Возьмем, например, статистически достоверный факт: большая часть женщин, у которых отцы были алкоголиками, выберет себе алкоголика в мужья. Выберет, порой, еще до того, как мужчина начнет серьезно пить. Выберет на основе смутного ощущения, что «других мужчин не бывает», выберет на основе образа главного мужчины своей жизни – отца.

Этого бы не случилось, если бы женщина получила бы хоть какую-то возможность анализа того, каким образом она делает выбор. Но наше традиционное воспитание не включает в себя способы анализа собственных чувств. Большинство даже на консультации психолога их описать не в состоянии. Действия женщины основаны не на   генетике, а на самореализующемся пророчестве.

Мы, вообще, сегодня очень часто воспринимаем термин «генетика» как синоним понятия «судьба». Ну, например, если кто-то из моих родителей рано умер от инсульта или совершил самоубийство, то по мере приближения возраста ребенка к соответствующему возрасту родителя, в душе первого нарастает тревога и смутное опасение: со мной будет то же самое.

Это нарушение внутренней валидности. Даже склонность к инсульту наследуется гораздо сложнее. А уж самоубийство – это вообще сложный произвольный акт, в каждый миг которого человек может передумать…

Сегодня в ответ на вопрос «отчего так часты болезни выросших детей, случающиеся в том же возрасте, что и болезни их родителей, если у большинства заболеваний нет прямых наследственных форм?» наука отвечает «работает самореализующееся пророчество». Человек действительно может покончить с собой в моменты душевного кризиса только от того, что он ждет от самого себя такого «генетического» поступка. Он незаметно внутренне настраивает себя на то, что «из-за генетики» он должен совершить самоубийство.

В Интернете я прочел такой отзыв на фильм А.Балабанова «Груз 200»:

«Россия безнадежна. Россия – это провинция, а русская провинция безнадежна. То, что показывает Балабанов – это абсолютная правда, так было в 1984 году, точно также обстоят дела и сейчас. Ничего не изменилось и не изменится. Изменения невозможны, потому что в людях не осталось ничего человеческого».

Меня всегда интересовал ответ на безнадежный вопрос: «Где яйцо, а где курица?». Российская провинция и российская душа и правда всегда были безнадежны, и безнадежность эту как в зеркале отражала великая русская культура? Или великая российская культура (она же интеллигенция, кем собственно еще, были сначала писатели, а потом и сценаристы с режиссерами) смогла создать в наших душах самореализующиеся пророчества о нашей безнадежности.

Гоголь и Достоевский «создали портрет России и русского человека». «Мертвые души» — это энциклопедия русской жизни». Конечно, это гениальные люди – национальное достояние России…

Но гениальность и помешательство удивительно близки. И никого сегодня не покоробит, если я скажу, что и Достоевский, и Гоголь были психически больными людьми и смотрели на окружающую реальность через призму собственного болезненного отчаяния.

Чем ближе к нашему времени, тем легче проследить, как образовывались такого рода самореализующиеся пророчества.

Сколько уголовных «понятий» создал Есенин невероятно почитаемый в «приблатненной» среде начала века? Сколько уголовных стереотипов сформировал   Высоцкий, в более близкие нам времена?

Задавался ли кто-нибудь этими вопросами? Или о «святых именах» российской культуры такие вопросы задавать неприлично?

«Неприлично штаны при гостях через голову надевать», — говорила моя бабушка… «Неприличными» культура называет вопросы, которые обнажают ее интимные механизмы в моменты, которые считает неподходящими… она сама.

А это значит, что отвечать на них неприлично… всегда.

Я неуклюже пытаюсь ставить вопрос о гении и злодействе, которого не ведает он сам. Сами раздумья на эту тему, описываемую в современных журналистских кругах пушкинской фразой «чем слово наше отзовется?», считаются почти непристойными. Но когда я с ужасом смотрю фильмы Балабанова, я начинаю думать, кто и почему создал это самоопределяющееся пророчество о безнадежности нашей жизни…

Сколько Раскольниковых, Чичиковых и Ноздревых создали в реальной жизни Достоевский и Гоголь?

Нет, я не пытаюсь поднять Алексея Балабанова на недосягаемую высоту русской классики. Но стоит лишь задуматься, какую роль в формировании личности молодого человека играют Гоголь и Достоевский, а какую – Балабанов, как представитель современной отечественной киноиндустрии вообще, тут же начинаешь понимать, что эти сравнения сегодня отнюдь не беспочвенны.

Соответствующее поколение в Америке абсолютно самостоятельно присвоило себе наименование «видеотов».

Впрочем, и в происхождении самого этого расхожего словечка чувствуется влияние лидера поколения – Квентина Тарантино, который в своих интервью любит хвастаться тем, что он «книжек не читал, но зато смотрел много фильмов».

Как известно, до начала своей стремительной карьеры в Голливуде, он работал клерком в офисе видеопроката. Я думаю, не стоит обсуждать репертуар видеопрокатных пунктов 90-х годов. Все искусство для кумира будущего поколения сводилось к боевикам и триллерам. Тарантино утверждал, что «если ему попадалось хорошее кино, он смотрел в нем то, что прикольно», т.е. не задавался непосильными вопросами о смысле жизни или морали.

Вот что о нем писал Валерий Кичин: «Как любой гуру эпохи постмодернизма, он человек нахватанный, но не образованный. И по части собственного творчества – импотентный. В «Криминальном чтиве» он поразил мир тем, что полностью оторвал физическое действие от мыслительных процессов. Принцип «сила есть – ума не надо» перенес и на сам процесс кинопроизводства. Шагнул как бы в новое пространство необычайно комфортное для тех, кому любая мысль кажется обременительной. Поэтому половина премьерного зала в Канне 1994 года пришла в восторг, другая кричала: «Американское дерьмо!».

С кинематографом Тарантино мы вернулись в эпоху, когда человечество обитало в пещере и еще не знало человеческих законов. Умело только трахать и кромсать друг друга. Эта новая пещера имеет цифровые технологии, но Шекспир, гуманизм, философия, оберегающие человечество заповеди, и сама потребность думать – все это уже и планируется. Поэтому Тарантино новатор: он продвигает в кино 100% безмозглый продукт. Он – робот, копирующий образцы на том цифровом, совершенном, но безжизненном уровне, на каком компьютер обыгрывает Каспарова. А теперь своими лентами он клонирует миллионы себе подобных» (разрядка моя – А.Д.).

В конце статьи Кичин задает вопрос:

«Тайна в другом: почему изначально тухлый продукт так востребован на рынке? Почему вокруг эпигона такая истерика?.. Значит, безмозглость – и есть тот идеал, к которому, возвращаясь в растительное состояние, инстинктивно стремится человечество?».

Вопрос снова риторический, как и предыдущие. Впрочем, мне кажется, что Кичин сам ответил на него в рамках той же цитаты. А мне хочется ответить так: нет, человечество не стремится вернуться в растительное состояние, но тем не менее безмозглость клонируется.

И фильмы Балабанова для меня один из таких клонов, создающих самореализующиеся пророчества о жестокости и бессмысленности российской жизни.

Я позволил себе привести столь увесистую цитату, потому что вижу в ней очень много общего с тем, что происходит вокруг фильмов Балабанова – половина отзывов восторженные, половина – с использованием слова «дерьмо».

Да и процесс имитирования американского кино и прямых отсылок к нему в фильме, по-моему, очень заметны. Мама майора Журова, умершая еще при жизни, прямо-таки натуральная советская пародия на мертвую маму из хичкоковского «Психоза». Под видами города Ленинска отчетливо проступает  традиционный для американских боевиков пейзаж индустриального ада — «дна», изнанки мира, на которой в триллерах и боевиках обитают злодеи и где, практически всегда происходят окончательные разборки с ними.

Есть еще одна важная деталь, которая делает «Груз 200» «советизированной» пародией на фильмы Хичкока – это неторопливый, немодный в современном кино темп разворачивания событий…

Точно также действовал не только Хичкок. Это темп не только триллеров, но и советских мелодрам с характерными псевдофилософскими размышлениями героев где-нибудь в середине повествования.

Хичкок первым, по-моему, честно назвал такой темп в кино гипнотическим, или завораживающим, что, в сущности в своей, одно и то же. Писали об этом темпе и лидеры нацистского пропагандистского кино. Кто, скажите, может не попасть под гипнотическое воздействие короткого фильма Питера Гринуэя «Книги Просперо». А ведь темп развития событий в маленьком шедевре Гринуэя и в фильмах Балабанова практически одинаков.

Кино, собственно говоря, всегда претендовало на роль гипнотизера. Иногда в фильме, это делалось абсолютно открыто.

Ларс фон Триер – один из самых блестящих мастеров гипнотического темпа развития событий, использовал и абсолютно прямое гипнотическое внушение: «Ты погружаешься… в Европу… все глубже и глубже… и считаешь про себя до пяти… и на счет «пять» оказываешься во Франкфурте», — говорит голос за кадром в фильме «Европа». Вообще, прием «voice-over» — голос за кадром – стандартный прием гипнотического погружения в кино. Зритель видит изображение, слушает приятную музыку и естественные звуки, доносящиеся из среды фильма, его внимание рассредоточивается, а в это время приятный и глубокий голос за кадром что-то рассказывает.

Все тот же энциклопедист триллера, Альфред Хичкок, писал: «Тот же эффект внутренней жути, который производит хорошо подобранный голос за кадром, можно получить, добиваясь при озвучивании того, чтобы герои разговаривали спокойно и малоэмоционально… Равнодушные голоса – великолепный источник тихого страха».

Последняя фраза звучит как прямой комментарий к «Грузу 200». Герои ленты обсуждают происходящие события «гипнотически» — гораздо менее эмоционально, чем этого ожидает зритель.

Ну, и конечно, саундтрек. Здесь гипнотические приемы освоены уже давно и гораздо лучше, чем об этом знает все тот же непосвященный зритель.

Вот фраза из одного из бесчисленных интервью Эннио Мориконе: «Самые сильные впечатления от своей жизни и самые глубокие эмоции мы испытываем в детстве. Хотите произвести неизгладимое впечатление на зрителя – дайте ему послушать за кадром те мелодии, которые он слушал, а еще лучше – любил, когда был маленьким».

Впрочем, почему только Мориконе? В «Моем Пушкине» Цветаева писала: «То, что человек узнал в детстве, он знает всю жизнь. Но и того, что человек не знал в детстве, он всю жизнь так и не узнает», — стоит только немножко задуматься, и эту мысль можно применять в практическом гипнозе, который даже в медицине описывается как состояние регрессии, т.е. способ погрузить человека в эмоциональные переживания его собственного детства.

Одна из главных черт нашего детства – это полная зависимость от поступков и слов наших родителей – они наши первые и главные «гипнотизеры». Используя гипнотические приемы, рассказывая нам какую-то историю, внушая содержащиеся в этой истории императивы, фильм начинает претендовать на роль родителя.

Вряд ли Тарантино читал интервью Мориконе.  Однако, для создания саундтреков к своим фильмам, он безошибочно использует гипнотический прием: Извлекает из своей гигантской, как говорят, фонотеки саундтреки фильмов, которые нравились ему в юности, еще во времена видеопроката и микширует их с крайне небольшим количеством оригинальных мелодий (в том числе заказанных и у самого метра Мориконе, который этот принцип прекрасно осознает!).

Ровно тот же самый прием использует и Балабанов. Его нынешний зритель смутно помнит советские мелодии, как песни своего детства. И я снова не думаю, что это делается сознательно.

Если в «Грузе 200» хотя бы некоторые из перечисленных приемов использовались сознательно, фильм стал бы гораздо страшнее. А его гипнотическое воздействие – гораздо более впечатляющим.

Точно также как в «Убить Билла», зрителя «Груза 200» «спасает» откровенно плохая игра хороших актеров. Куцые философские рассуждения создателя «города солнца» Алексея и «заведующего кафедрой научного атеизма» проходят абсолютно незамеченными.

Мистическое совпадение путешествия профессора с местами будущих зверских преступлений остается практически незаметным и непонятым. Сам прием мистического совпадения судеб, то же заимствован у  Хичхока, который именно с его помощью нагонял на суеверного зрителя дополнительный трансовый кошмар.

Но «видеоты» исследованиями деятельности предшественников по счастью не занимаются. Поэтому мистический элемент добавлен в «Грузе 200» как деталь другого цвета в мозаику, просто потому, что в каком-то из просмотренных фильмов эта деталь произвела на автора продукции неизгладимое впечатление. Чувствуется, что режиссеры нового поколения ни о какой-такой мистике в отличие от Хичкока в своей реальной жизни даже и не задумываются, им некогда, они деньги зарабатывают…

Может быть зря?

«Действительно страшным на экране получается то, чего ты боишься сам», — это тоже Хичкок (на сей раз про режиссера), и тоже истина. Тарантино признавался, что в детстве из-за рассказов матери ужасно боялся быть убитым в случайной драке, а Балабанов как и большинство советских детей, видимо, панически боялся милиции.

«Дядя Степа – маньяк-убийца.  Что может быть страшнее для ребенка советских лет? И вместе с тем, что может быть для этого ребенка более естественным?

Не знаю, проводил ли кто-нибудь такие исследования, но автор этих строк и его сверстники в детстве панически боялись того, что теперь называют «оборотни в погонах». Знаменитая война КГБ и МВД времен Щелокова вынесла на поверхность множество передававшихся из уст в уста смутно страшных историй о несправедливости и преступлениях, которые творятся в милиции. Мы панически боялись милиционеров, поскольку подслушивали разговоры взрослых на кухне, а взрослые говорили о том, что обращаться к милиции нельзя, что вместо защиты там можно  погубить жизнь…

Интересно, не наше ли сформировавшееся тогда, в 70-х, отношение к милиции, как к «ментам-поганым», создало милицию сегодняшнюю… Впрочем, это уже отступление от темы.

Или не совсем отступление? Ведь наше отношение, опосредуясь в тех страшных историях, которые мы рассказываем детям… или показываем им в кино, в конечном итоге формирует и будущих сотрудников милиции и полиции тоже.

И тут, мы в плотную приходим к необходимости вспомнить еще один психологический термин, все больше входящий в моду. Это термин – нарратив. Само это слово впервые использовано в трудах психотерапевта Грегори Бейтсона и антрополога Эдварда Бруннера, которые ввели понятие «нарративной метафоры» или «нарративного текста».

Нарративная метафора – это, собственно говоря, активная история, т.е. это некоторый сюжет из книги или устного рассказа, в котором читатель или слушатель может увидеть самого себя и опознать свои собственные проблемы. В результате такого опознания себя внутри истории, человек, чаще всего неосознанно, начинает в своей реальной жизни разыгрывать сюжет этой истории. Т.е. человек начинает жить и совершать поступки таким образом, чтобы они соответствовали сюжету нарративной метафоры.

Или, если хотите, человек начинает приписывать своей жизни тот смысл, который он опознал, или который он опознал в соответствующем тексте. Более того, если его жизнь, по внутреннему ощущению, совпадает с сюжетом нарративной истории, человек ощущает ее как осмысленную, если ему кажется, что то, что он делает, не совпадает с сюжетом такой метафоры, то человек ощущает свое существование как бессмысленное.

Т.е. нарративная история – это главный продукт, производимый фабрикой, которая продает самореализующееся пророчество.

Например, известно, что все люди, которые чувствуют главный смысл своей жизни в веселых и бесшабашных гулянках вместе с друзьями (живут «от пьянки до пьянки») в детстве обожали книжку Астрит Линдгрен  «Карлсон, который живет на крыше». И наоборот, люди, которые такого рода коллективных гулянок не любят  и предпочитают относиться к своей жизни серьезно и планомерно, эту же книжку терпеть не могли. Понятно, что эта логика не действует в обратном направлении и автор вовсе не утверждает, что только детская увлеченность книжкой Линдгрен формирует подобный жизненный стиль.

Однако, я думаю, никто не станет возражать и против того, что определенную и большую роль бессмертный образ Карлсона как идеала свою значимую роль в формировании подобного образа жизни все-таки сыграл. Это и значит, что метафора про Карлсона стала нарративом.

Врачи-психотерапевты сознательно работаю над созданием текстов-метафор, которые могли бы помочь человеку изменить не устраивающий его стиль жизни.

И они не правы! Похоже, что и врачам тоже нужно перестать работать над текстами. Пора снимать кино! Само существование поколения «видеотов» стало несомненным доказательством того, что кино, использующее гипнотические схемы влияния на человека, стало самым нарративным текстом современной культуры (в понятие «кино» сегодня, видимо, нужно включать и сюжеты видеоигр, что тоже является темой для отдельного разговора).

Роль подобных историй в человеческой жизни ни в коем случае нельзя недооценивать. Майкл Уайт в книге, посвященной нарративным методикам, пишет, что умение использовать нарративные истории в культуре – это один из главных вопросов власти.

Именно доминирующие истории в культуре незаметно на уровне «само-собой разумеющегося» предписывают образ жизни, поведение, отношение к самому себе и к близким.

Мишель Фуко (который не использовал слово «нарратив»), писал о существовании «атомов власти», которые формируются в культуре путем накопления сведений о людях и их классификации с помощью метафорических историй или мифов.

«Атом власти» объявляется, согласно Фуко,  чем-то нормальным, а все, что не имеет отношения к этому атому, автоматически порождает «инакомыслящих», т.е. маргинализованные группы, которые пытаются по-другому описывать мир, социум и человека. Такие группы лишаются легитимности, объявляются «ненормальными» и притесняются с помощью все той же милиции или врачей.

Точнее говоря их пытаются лечить или спасать принудительно Хотя сама возможность «принудительного спасения» является лишь одной из действующих и поныне советских нарративных метафор, гораздо более значимых, чем метафора «Дядя Степа – маньяк».

Сама история «про жизнь и бесславный конец милиционера-маньяка» нарративной метафорой не является. Она – один из бесчисленных ручейков, впадающих в море услышанных нами в детстве страшилок. Осознанно или неосознанно используемые ею  элементы гипнотического воздействия, превращают фильм в одну из историй, подтверждающих правильность и нормальность наших привычных «нормальных» на страну  и самих себя.

Той самой истории, исходя из которой были написаны уже цитировавшиеся слова об абсолютной реальности нравов провинции в фильме «Груз 200».

Наше бессознательное как заезженная пластинка воспроизводит одну и ту же историю о безнадежности родины и нашей собственной судьбы.

Но нужно ли бесконечно об этом?

Для того, чтобы ослабить угнетающее влияние доминирующей истории на отдельного человека нарративный психотерапевт использует практику деконструкции (идея и термин заимствованы из работ Жака Деррида). Нарративный практик, скорее всего, будет задавать пациенту вопросы о том, откуда взялись ожидания, которым пациенту нужно соответствовать, каково происхождение целей, которых с его точки зрения необходимо достигать; кто, по мнению человека, разделяет высказанные им мнения и т.п. Но самым главным в этих вопросах будет выяснение того, какова история этого мнения человека о самом себе и кому или какой ожившей у него в бессознательном и ставшей независимой идее выгодно, чтобы человек подчинил этим взглядам свою жизнь.

Все то, что мы пытаемся выяснить в данной статье, и есть попытка выяснения истории нашего мнения о самих себе, которое подтверждается в раз за разом появляющихся на экране и как две капли воды похожих друг на друга фильмах о безнадежности и беспросветности русской жизни.

В любимом американском кино видеотов герой приходит из некой нормальной истории своей жизни в другую — ненормальную историю, созданную неким злодеем. Этот злодей в конце концов будет побежден героем, и герой вернется к своему нормальному существованию обогащенный опытом борьбы со злом. Т.е. он возвращается с уверенностью в том, что главная его жизненная история правильная, поскольку привела его к победе.

В американском кино ужасы иногда случаются в жизни. В русском кино последних полутора десятилетий человек постоянно живет в ужасе, а посреди всего этого ужаса с ним иногда случаются… эпизоды нормальной жизни.

В фильме Балабанова самый главный вывод делает убийца и алкоголик Алексей, пытающийся построить «город солнца» с помощью продажи самогона, который говорит в одном из эпизодов фильма: «Чем раньше Господь забирает нас, тем меньше у нас возможности согрешить».

Алексей воспроизводит при этом одну из ставших сегодня особенно важными российских нарративных метафор. Мне трудно сказать, осознавал ли сам режиссер, что образ Алексея – это своеобразная пародия на горьковского Сатина, произносящего в пьесе «На дне» чрезвычайно схожие по смыслу слова…

Скорее всего не осознавал. Балабанов просто увидел этот образ через сотню кривых зеркал отечественного кино. Да и Горький, наверное, «зеркалил» какую-то гораздо более древнюю мысль.

Эта нарративная метафора до боли проста: носителями воистину чистых и светлых мыслей могут быть только дети и равные им окончательно опустившиеся на дно люди. Поэтому образ святого и опустившегося на дно пьяницы настолько смешались в человеческом сознании, что стали восприниматься как нечто внутренне схожее.

Максим Горький еще помнил значение понятия «юродивый». Судя по фильму, Балабановы его уже не помнят, а только лишь «зеркалят» их отражения в других фильмах.

Но и эта мысль не является доминирующей метафорой «Груза 200». Вовсе не она создает ощущение мерзостной и тупой бессмысленности русского бытия. Не может создать этого ощущения и, сам по себе, нарратив о гнусности и оборотничестве «поганых Ментов». Нет, во всем происходящем на экране есть какая-то более важная метафора.

Куда как проще с духовным лидером поколения Квентином Тарантино. Он, как и сообщал в своих интервью, в фильме «Убить Билла» смог «продемонстрировать главный позитив поколения видеотов». Жаль только, что сам позитив не расшифрован словами. Впрочем, в фильме «Убить Билла» этот «позитив» очевиден. Это история про «благородную» месть «Черной Мамбы».

Именно про месть, про месть как процесс, поскольку, на мой взгляд,  и сам Билл, и начальный эпизод убийства на свадьбе почти никакого значения не имеют. Это два коротеньких эпизода в начале и конце фильма, имеющие чисто прикладное значение. Смерть Билла и убийство на свадьбе занимают максимум 7 минут экранного времени. Промежуточный процесс мести длится более 4-х часов. Очевидно, именно этот процесс является главным в ленте.

Если попробовать, пользуясь психологическими правилами выделения нарратива, выделить активную мифологему сюжета в фильме «Убить Билла», то придется лишить героя имени, профессии и черт характера и выяснить примерно следующие вопросы:

Кто такой Билл?

— Билл – это тот, кто во всем виноват.

— Билл – это кто-то тайный или тот, которого не видно почти до конца фильма.

Почему он спрятался?

— Именно потому, что он – тайная причина или пружина событий.

— Он не тот, кто боится. Он спрятался, потому что такова его суть.

И, следовательно:

В чем позитивная идея сюжета?

— В том, что только главная героиня знает, кто такой Билл. Только она знает, кто виноват во всем, что с ней происходит и, именно поэтому, только она имеет возможность ему, спрятавшемуся ( тайному) мстить.

Построение нарратива можно продолжать и дальше, но, по-моему, самое важное мы уже выяснили:

Главная интрига, скорее всего и приводящая в восторг тех зрителей, для которых этот фильм стал культовым – это сам факт того, что Черная Мамба точно знает, кому мстить…

А зрители этого не знают…

И если они приходят в восторг от зрелища, на которое смотрят, то это, увы, означает только одно: У них есть ощущение, что их жизнь тоже кто-то поломал, но, в отличие от Черной Мамбы, они не знают, кому мстить. Они не знают своего Билла, но радостно опознают его по любой подсказке, потому, что хотят понять кто же все-таки виноват в их собственной тупой жизни.

И хорошо, что в фильме американского культового режиссера на месте виноватого находится конкретный, вполне серенький по актерской игре, и абсолютно индифферентный нашему зрителю Билл. Все может быть гораздо хуже, если герой столь же культового фильма станет опознаваем и заденет какой-нибудь из традиционно русских нарративов или мифологем.

Может быть, все не так трагично – спросят меня читатели этой статьи – не перебарщиваете ли вы?

На мой взгляд, нет, не перебарщиваю. Не только техники гипноза оказали влияние на кино. Отчасти, кинематограф сам создал современную психотерапию.

Такие техники нейролингвистического программирования как диафильм – film-strip и техника «взмаха» целиком взяты с белого экрана кинотеатра и экрана телевизора. Нарратив работает в человеческой душе примерно следующим образом – человек видит в прочитанном тексте самого себя. Он узнает свои собственные проблемы в проблемах, сочиненных автором. Кино – это способ, лишенный посредника в виде воображения. Пока герой на экране преодолевает одно препятствие за другим, со зрителем, на уровне подсознания, происходит то же самое.

Когда к психотерапевту на прием попадает пациент в стрессовой ситуации или в приступе паники, специалист применяет серию приемов, получивших общее название coping или приемами визуально-кинестетической диссоциации, на сеансе мы говорим: «Постарайся увидеть себя, сидящим в кинотеатре, на экране которого идет фильм о тебе».

Когда зритель смотрит на экране картины ужаса и насилия, он применяет обратный прием – встряхивает головой, оглядывается вокруг и заставляет себя понять «что это всего лишь фильм».

Но подобное встряхивание головой является признаком человека, главным воспитателем которого были книги, т.е. обычный текст. Современный зритель – та половина зала, которая рукоплескала «Криминальному чтиву», — такую диссоциацию между собой и фильмом, который идет на экране, уже практически не проводит.

Диссоциация зрителя и фильма, который он смотрит, сама мысль «это всего лишь фильм» требует некоторого элемента анализа. Анализ – это и есть отстранение от нарратива, обращение к своему подлинному «Я». Но отстранение и анализ – это функции, которые требуют, хотя-бы некоторого навыка.

У поколения видеотов этого навыка отстранения нет и быть не может. Единственным спасением здесь является разве что… «попкорн» – когда человек лезет в пакет за своей  жвачкой, его внимание чуть-чуть переключается… Однако, это как раз функция хорошо тренируемая – несколько сеансов и рука залезает в пакет сама собой, не отвлекая внимания ни на йоту.

Культура видеотов – это все-таки и по сегодняшний день культура по преимуществу американская. И там кино вместе с видеоиграми создают устойчивый «позитивный нарратив»,  который выглядит примерно так:

«У меня в жизни что-то не так (я не самый спешный; у меня мало денег) – В моем ничтожестве кто-то виноват – Надо найти врага и убить его».

Не верите?

Вспомните о том, как эта формула «эффективно» действует в американских школах.

Американские школы – это, конечно, что-то далекое. Они находятся на другом конце земного шара. Наших детей мы, несомненно, воспитываем по-другому…

На первый взгляд вся описанная ситуация не имеет ни какого отношения к сугубо советской ситуации в «Грузе 200» Балабанова.  Если говорить о фильмах «Брат» и «Брат 2», то там нарратив мести очевиден, но имеет ли он отношение к фильму, по поводу которого написана эта статья?

На мой взгляд имеет и самое непосредственное. Нарратив и сюжет вещи абсолютно разные. Даже у Тарантино не так явно все то, что написано выше. Для того, чтобы почувствовать скрытый нарратив, всегда важны вопросы.

В классическом американском триллере хичкоковского типа существует еще одно незыблемое правило: для того, чтобы зритель выбрался из-под воздействия фильма в нормальную жизнь, ему надо рассказать не только о действиях маньяка, но и о том, почему он эти действия совершил. Имеется ввиду, конечно, не философское объяснение, а вполне приземленно-конкретное. Достаточно, например, дать ясно понять, что маньяк психически болен, и привлечь к сюжету моих коллег психиатров. Тогда зритель переместит действия маньяка за скобки своего «атома нормальности» и, выйдя из кинотеатра, будет чувствовать, что познакомиться с клинической картиной дело, конечно, интересное, но к его нормальной реальности никакого отношения не имеющее.

Балабанов пользуется абсолютно недозволенным, с точки зрения Хичкока, приемом: он помещает своего маньяка внутрь «атома реальности» или, если хотите, «атома обыденной жизни». В результате зритель выходит из кинозала с ощущением, что маньяк ожидает его за углом или неосознанно шарахается от всякого проходящего мимо человека в милицейской форме, даже не осознавая этого (чем в свою очередь вызывает подозрения у того самого проходящего мимо милиционера и т.д. – так открывается порочный круг самореализующегося пророчества).

Невнятная сцена в конце фильма об обращении профессора-атеиста в церковь призвана лишь усиливать это ощущение, поскольку если «научный атеист» обращается к христианству, значит Журов есть продукт действия в мире неких инфернальных сил, а действия инфернальных сил неожиданно и непредсказуемо. И столкнуться с этими силами, несомненно, можно и за пределами кинозала.

Однако, главной особенностью кинематографа видеотов является то, что, заимствуя сюжеты о действиях маньяка (а это сюжеты для нашего кинематографа новые и явно заимствованные), режиссер этого поколения не всегда ведает, что творит. В данном случае Балабанов, явно не задумывающийся о психологии и психиатрии маньяков, возможно просто не понимает, что его маньяк тоже мстит.

То, что Журов по сюжету фильма делает с Анжеликой, не имеет отношения к поведению маньяка сексуального.

На самом деле, Журов мстит. Он мстит Анжелике за свою неудавшуюся, серую, проведенную среди алкоголиков захолустного городка жизнь. У нее – дочери секретаря райкома совершенно другие возможности – она молода, смазлива и чувствует себя раскрепощено. Плоха ли ее раскрепощенность или хороша Журову все равно. В ее чуть большей, чем у самого Журова, свободе он чувствует угрозу. Эта угроза заключается в том, что мир меняется, и журовской власти в нем может стать меньше.

Нам привычнее называть такого рода чувства словом «зависть». Но зависть, которая перешла к действию, становится местью.

Самое ужасное заключается в том, что этот скрытый мотив мести или притягательного издевательства над человеком, который чувствует себя чуть больше свободным, чем ты сам, и является скрытым и, по-моему, непонятным автору нарративом фильма.

Если уйти от псевдонаучных слов, то я хочу сказать, что, оставив открытой тему маньяка, Балабанов сделал поступки Журова привлекательными, достойными повторения… Точно также как  Тарантино сделал поступки Черной Мамбы привлекательными эстетически.

Сложность реального мира непрерывно нарастает. Чуть ли не каждый год человеческого взросления, начиная с подросткового возраста, возрастает количество и уровень сложности проблемных ситуаций, в которых человек должен в условиях дефицита информации и времени под внешним давлением делать выбор или принимать решение. И более того, человек должен нести ответственность за их реализацию и последствия. Человек все чаще и чаще чувствует, что он не обладает необходимым уровнем компетентности для эффективного или, по крайней мере, продуктивного решения тех проблем, которые перед ним стоят. Эта самая компетентность может выражаться каждой отдельной личностью с помощью самых разных слов.

Например, «у меня нет достаточных связей», «негде взять деньги», «у меня не те родители», «я учился не в той школе», — это все слова с помощью которых человек пытается выразить свое чувство некомпетентности по отношению к окружающей реальности.

Это внутреннее чувство некомпетентности или неспособности справиться с реальностью становится источником фундаментальной экзистенциальной тревоги. Когда человек не в силах найти приемлемого решения для своих психологических проблем, более того, когда он не в состоянии даже сформулировать эту проблему, поскольку никто не учил его формулировать никаких проблем… разве что кино и видеоигры.

Тогда человек начинает искать виновника в своих неудачах…

Виноватыми могут оказаться все:

Государство, общество, соседи, жена, родители… Даже господь Бог.

Среди юных неудавшихся самоубийц распространен мотив мести Богу: «Я решил вскрыть себе вены, что бы Ваш Бог знал, что он устроил все гадко и несправедливо»…

Вопрос о том, что сделал человек, что бы заслужить справедливость не встает… Видеоты считают, что они сделали одолжение уже фактом своего появления на свет. Ведь боевики «про справедливость» утверждают именно это.

Но, чаще всего Виноватым оказывается конкретный антипод из нарративной формулы. Например, если человек утверждает «у меня нет достаточных связей», то «у моей одноклассницы они есть», значит, — это она «виновата в моей неспособности решить задачку по математике» (учительница будет хорошо относиться к ней, а не ко мне, — она «блатная»), — и ей нужно отомстить.

Кривая логика?

— Кривая… но прямой никто не научил, а это и есть логика действующего нарратива мести

Подобную схему очень легко подставить в сюжет «Груза 200». Анжелика не просто молодая и смазливая, она еще и дочка секретаря райкома… «блатная…»

«Так ей и надо», — со злорадством думает половина зала.

Автору подобного кинотекста остается лишь уповать на моральные ценности зрителей, которые благодаря ним отшатнуться от тошнотворного скотства на экране. С частью зрителей, у которых эти самые абстрактные моральные ценности существуют, именно так и произойдет.

Но будет и «половина» тех, на которых фильм будет действовать гипнотически и опьяняюще, как валерьянка на кота. Как уже было сказано выше, они увидят в поступках Журова свои собственные желания, включая сюда отношения к симпатичным девушкам, которые, как на зло, не обращают на них никакого внимания. А если учесть, что роль Анжелики сыграна невыразимо блекло и страдает она от издевательств  на удивление мало и неестественно, то еще один нарратив мужского поведения, постоянно присутствующий в браваде героев американских триллеров и боевиков, тоже находит свое подтверждение.

Нарратив этот имеет отношение к женщинам и, не переходя на ненормативную лексику, его можно сформулировать так: «Все они похотливые дебилки». Я не знаю, хотел режиссер создать это ощущение или нет, но разум героини кинематографической истории может спасти (и, видимо, спасает — только ее слабоумие).

Главное правило воздействия нарративных конструкций – «неявные аспекты внушения, аспекты, которые пациент должен самостоятельно додумать или дочувствовать, действуют гораздо эффективнее явных вербальных построений».

Врачей психотерапевтов годами учат создавать формулы «косвенного» внушения.

Хорошо знакомая советскому человеку истина: подтекст (то, что имеется ввиду между строк) гораздо эффективнее текста (тех слов, которые в нем написаны).

Но советскому человеку не был знаком тот факт, что именно подтекст и формировал его подлинное мировоззрение. Именно внушения, которые звучали из подтекста, и уничтожили «единомыслие в одной отдельно взятой стране», т.е. социализм.

Тот самый социализм, о котором идет речь в «Грузе 200». Кто из среднего или старшего поколения не помнит ощущения «кайфа», который вызывало угаданная или удачно вложенная между строк антисоветская мысль автора?

Не знали мы тогда только одного: мысль из подстрочника – это эффективный способ  «недирективного» гипноза.

Можно сказать даже смелее – это самый эффективный метод современного гипноза.

Я слышал от студентов о завораживающем гипнотическом свойстве фильмов Балабанова, о «странном жестоком кайфе», который возникает после просмотра ленты.

Есть гораздо более великие мастера «гипнотического» кино, чем Балабанов и даже Тарантино. Мы вспоминали уже Ларса фон Триера, можно отнести сюда же и Феллини, и Стеллинга и многих других. Однако, подавляющее большинство современных молодых людей и имен-то таких не знают…

Очень похоже, что опьяняющее чувство наступает по той же причине: зритель не осознает, но угадывает в нарративе некое хорошо знакомое ему чувство… желание мстить.

Нет, я не подозреваю Алексея Балабанова в сознательном использовании этих приемов. Как и всякий видеот, он запросто смог скомпоновать эти ощущения из бесконечного количества просмотренных им фильмов.

Декларативно, т.е. сознательно, во всех своих фильмах он тоже мстит. Мстит советской власти, которую ненавидит.

Но феномен мести тем и страшен, что замыкается в круг, как мистическая змея, кусающая сама себя за хвост. Ведь мщение советскому строю в конечном итоге неминуемо оборачивается местью… самому себе. Т.е. своему собственному детству. Стоит ли повторять, что все мы родом оттуда?

Месть самому себе для видеота невозможна. Ведь он же самый лучший, он избранный, ради которого режисеры и снимали все свои фильмы.

Такая месть очень часто оборачивается к какой-то девчонке, которая училась с тобой в старших классах школы и не обратила на тебя никакого внимания.

И не думайте, что это мелкий мотив. Феллини писал, что ради того, чтобы доказать той самой вечной девчонке из своего детства, что он чего-то стоит, он и стал снимать кино.

Но кино можно снимать разное, в том числе и про кровавую и грязную месть той самой «смазливой дебилке», которая выбрала другого.

И зритель, почувствовав, что все очень похоже на него (именно почувствовав, а не осознав, до сознания это может и не дойти), испытывает гипнотический «жестокий кайф»).

Как об этом можно судить?

— Да опираясь на уже цитировавшуюся фразу Хичхока: Лучше всего у режиссера получаются те чувства, которые он сам пережил… Месть девчонке получилась у Балабанова лучше всего.

Так месть целому строю в нарративном внушении может обернуться местью одному отдельно взятому человеку. Практически, так оно и происходит, когда сталкиваешься с похожими сюжетами в реальной работе психиатра.

Кстати, о работе психиатра. Из этой же раздвоенности происходящего на экране, из-за того, что фильм по своему явному сюжету пытается рассказать что-то одно, а на самом деле выражает совсем другое, и куда как более низменное, та самая вторая половина зала, которую тошнит уходит с сеанса с ощущением «клиники», заключенной в только что увиденном фильме.

То, что видеоты чувствуют как кайф и гипноз, читающее поколение, у которого существует более или менее стройное мировоззрение (а не кинематографические «опилки» в голове), опознает как «клинику»,т.е. не как психологию, а как психопатологию и фильма, и его создателя.

А как же быть с немеркнущей надеждой на моральные ценности аплодирующей части зрителей? Я считаю, что люди, которые сегодня делают кино, обязаны понимать: «видеот» этой самой базовой мировоззренческой структуры не имеет и иметь не может.

Мне очень нравится образ, который использовали  русские метафизики Петр Успенский и Борис Муравьев. Они сравнивал состояние человеческого “Я” с “ретортой, наполненной металлическими порошками” или “тиглем с железными опилками”.

“Малейшее сотрясение из вне вновь и вновь перетряхивает эту смесь: подлинная жизнь остается недоступной человеку вследствие постоянных непредсказуемых перемен в его внутреннем мире” — писал Б. Муравьев.

Действительно, если система “опилок” имеет внутреннюю организацию, внешнее сотрясение или поднесение к “тиглю” внешних магнитов не будут сильно влиять на иерархию “опилок” внутри “тигля”. Закон внутренней организации опилок мы и привыкли называть “стройным мировоззрением”. Весь вопрос заключается в том, всякое ли мировоззрение годится для создания иерархии…

Если же “опилки” представляют собой неорганизованное или слабо организованное множество, то их организация будет зависеть только от внешних сотрясений или магнитов, причем, вся организация “опилок” внутри “тигля” будет зависеть всего — навсего от силы “внешнего толчка” или “мощности магнитного излучения”. На языке психической деятельности “толчки” и “магниты” окажутся внушениями приходящими к личности от других людей или контекста культуры — из средств массовой информации, кино или видеоигр….

В этом простом сравнении важно понять еще одну уже упоминавшуюся нами вещь: человека не может устраивать состояние раздробленного “Я”, состоящего из множества инертных “опилок”. Такое состояние сопровождается крайними степенями тревоги, вызванной базовой неуверенностью в себе, экзистенциальной неуверенностью в реальности своего бытия или экзистенциальной тревогой. Да и как может быть иначе? Ведь, такое состояние “Я” и есть то, что мы называем безумием.

“Я”, для того, чтобы избежать безумия будет стремиться отыскать  форму или способ организации “опилок”.

Но если воспитание не предполагает создание базовой системы организации поступающей информации или формирование мировоззрения запрещено модой, у молодого  человека останется только два способа создать иллюзию порядка в своем “тигле” с железными “опилками”.

Первый способ  — это принудительно уменьшить в своей голове число качеств и свойств личности… Уменьшить число “Я”, постоянно мешающих друг другу и вызывающих неуверенность в каждом следующем поступке.

Для этого ему необходимо сузить сознание, уменьшить объем информации, поступающий к нему по каналам восприятия, ограничить познание самого себя  примитивными — “растительными” ощущениями и эмоциями. Уровень ответственности за собственное внутреннее состояние и за состояние окружающих снизится. Хаос внутренних “Я” уменьшится… Для этого, как вы уже поняли идеально подходят алкоголь и наркотики.

Существует, разумеется и другой способ обрести внутреннюю стабильность.

Мне кажется, что этот способ наиболее полно описывается  русским словом “подражание” или термином “миметическая деятельность”. К сожалению, мы недооцениваем роль подражания в современной культуре.

Мимесис в современном обществе — становится попыткой полностью подстроить свое “Я”, целиком определить его с помощью внушений, которые звучат из кино, средств массовой информации или исходят от окружающих людей, или образов киноэкрана, поведение которых с точки зрения неуверенной в себе личности является уверенным.

Единственный человек, поведение которого носит черты уверенности в «Грузе 200» — это Журов, который мстит. А у «учителя»Тарантино это Черная Мамба…

Я знаю молодых людей из этого поколения, вполне достойных и умных, которые брались за создание фильмов и телепередач, посвященных борьбе с наркотиками. В результате, некоторые из них совершенно неожиданно для себя начинали наркотики принимать. Мировоззрение наркоманов и торговцев оказалось более сильным, чем их собственное. Их «опилки» не выдержали взаимодействия с агрессивным нарративом, у них не хватило цельности мировоззрения.

«Опилки» сдвинулись в ту сторону, которая была увереннее, т.е. в сторону более сильного магнита. Ну, а самым сильным магнитом массовой культуры будет тот, который эффективно использует приемы внушения…

Впрочем, существуют и более явные закономерности. Специалисты по криминалистическому профайлингу (от английского profile – «психологический профиль») утверждают, что молодое поколение убийц и насильников (от 17 до 35 лет – та самая возрастная полоса, на которую и пришелся период «видеотизма») как правило держало у себя в доме (до 73 % случаев) специфический тип фильмов экшн или триллеров. Это те самые фильмы, в финале которых не происходит наказание или осуждение зла. Фильмы, безумному герою которых удается слиться с реальностью.

Наиболее типичным таким фильмом является знаменитый триллер Томаса Харриса «Молчание ягнят». В нем, как известно, в последних кадрах доктор Лектер сливается с окружающей человеческой толпой. Ирония судьбы заключается в том, что главный герой фильма как раз и является профессиональным профайлером. Клэрис Старлинг по сюжету работает в ФБР в отделе бихевиористики (психологического анализа поведения). Отдел этот в фильме возглавляет Джек Кроуфорд. Его реальный прототип Джон Дуглас основал такой отдел в реальном ФБР. В конце 70-х годов прошлого века именно он первым в мире начал внедрять психологию в практику розыска по делам об убийствах – необъяснимых, серийных, особо жестоких или связанных с сексуальными мотивами… И именно его работы я вспоминаю, когда говорю о «коллекциях» фильмов в доме у преступников. Вполне возможно, что фильм «Молчание ягнят», в котором отмечаются заслуги этого выдающегося специалиста, стал чуть ли не обязательным предметом в домашней видеотеке насильников и убийц 90-х и 2000-х годов.

Сухая статистка: вполне вероятно, что это произошло случайно, но это тот самый фильм с открытым концом (open a end), о котором писал Джон Дуглас. Нельзя исключить, что и фильм «Груз 200» займет вполне честно заработанное им место в видеотеках отечественных видеотов с криминальными склонностями. И если задуматься, это и есть адресный потребитель такого рода видеопродукции. Мне кажется, что к такому выводу можно придти просто задумавшись над вопросом  «А для кого этот фильм был создан?». Никакая другая аудитория просто не будет получать удовольствия или, хотя бы, эстетического или интеллектуального удовлетворения, в поисках которого мы и привыкли ходить в кино. Разве нет?

Возможно, люди, посмотревшие фильм, скажут, что я не прав, ведь Журова, в отличие от Ганнибала Лектера, в конце фильма пристрелили. Тема, вроде бы, закрыта.

Но как раз в этом можно проследить разницу между собственно сюжетом фильма и нарративным внушением, которое он несет. Журова пристрелили из мести.

И это даже была месть не за мучения Анжелики, а за подставленного и несправедливо  убиенного Алексея. Ни Анжелика, ни картинно валяющиеся на постели трупы мстительницу не интересуют. Своим выстрелом она закрывает совершенно другой сюжет – другую нарративную историю. И это, другой, хорошо известный в уголовной среде нарратив о «подставе».

Журова убивают не за преступление, а за то, что он подставил человека, вместе с которым пьянствовал. Вот это действительно подлость, за которую он достоин выстрела в упор, а все остальное так… мелочи жизни.

После выстрела зритель картины должен ощутить чувство глубокого удовлетворения, почти катарсис. Но это тот же самый катарсис, который испытывает зритель, отсмотревший 4 часа кровавых похождений Черной Мамбы у Тарантино. Это все тот же катарсис возможной и желаемой мести. Мести за собственные неудачи.

Если использовать ту же терминологию, то можно смело утверждать: кино Балабанова и ему подобных – это «подстава». Причем «подстава» того самого зрителя, «вместе с которым пил»… ох извините!..  вместе с которым смотрел кино сам режиссер.

В структуру металлических опилок сознания видеота внедряется желанный «стержень»: смысл жизни заключается в том, что бы найти того, кто во всем виноват (а это, разумеется тот, который меня не любит) и убить (или, в лучшем случае, его мучительно унизить, низвести до нечеловеческого состояния).

Эта простая истина превращается в самореализующееся пророчество… и определяет судьбу.

А так как многие современные мастера кино во имя «служения искусству» задумываться о своем зрители не хотят, и вряд ли можно как-то изменить их мировоззрение рассуждениями такого рода, никакого способа воздействия на них не остается.

Поэтому я и призываю воспользоваться их методами!

 

Kill Балабанов!

 

А.Г. Данилин.

Просмотров: 148

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

«Серебряные нити»